Глаза и уши трудового народа

После окончания Гражданской войны советская власть призвала сообщать в газеты о преступлениях и злоупотреблениях на местах. Рабочим и сельским корреспондентам гарантировались анонимность и законодательная защита. Сформированная с невиданной скоростью армия рабкоров и селькоров принялась писать «миллионы доносов», из которых большая часть не подтверждалась

Фото: Фотоархив журнала "Огонёк"

Селькор - орудие пролетариата

Рабкоровское движение зародилось в 1922 году. Изначально рабочих корреспондентов рассматривали как общественников, следящих за жизнью предприятия, и на собраниях им давали наказ, о чем писать в газету, но уже к середине 1920-х их задачи несколько изменились.

«Рабочих и сельских корреспондентов нельзя рассматривать только лишь как будущих журналистов или заводских общественных работников,- указывал Сталин в интервью журналу “Рабочий корреспондент” в июне 1924 года.- Они являются прежде всего обличителями недочетов нашей советской общественности, борцами за упразднение этих недочетов, командирами пролетарского общественного мнения, старающимися направить неисчерпаемые силы этого величайшего фактора на помощь партии и Советской власти в трудном деле социалистического строительства».

Центральные газеты той поры пестрели призывами: «Рабкоры и рабкорки! С пером в руке помогайте партии строить социализм!», «Рабкор пишет - вся губерния слышит», «С пером в мозолистой руке - вперед, за культуру!». По данным волгоградского историка Елены Булюлиной, к началу 1926 года количество рабселькоров в стране превысило 200 тыс. человек.

Призывая граждан вступать в ряды рабкоров, советская власть вовсе не ставила цель сделать из них журналистов — их главной задачей было выявление недостатков

За вскрытие «нарывов» на селе отвечали сельские корреспонденты - селькоры. «Почему селькоровская роль представляется сейчас очень важной? - говорил на съезде рабселькоров в декабре 1924 года Николай Бухарин.- Да потому, что в деревне в десятки, в сотни, в тысячи раз меньше культурных сил, чем в городе. Потому каждый лишний человек, который умеет писать, который умеет вскрывать некоторые недостатки,- а таким человеком является селькор, хотя бы даже малограмотный, является для партии очень ценным».

Однако благие намерения обернулись валом недобросовестно подготовленной, а подчас и заведомо ложной корреспонденции, по которой следственные органы обязаны были проводить проверки.

Доходило до абсурда. Рабкор Л., жившая в Красноуфимске, отправила в газету «Гудок» разоблачительную заметку. Она выписала из Москвы за 4 руб. 15 коп. краску для волос. Полученный в посылке флакон с краской оказался поврежденным. Посылка была возвращена, а заказчица, выждав некоторое время и отчаявшись получить новый флакон, обратилась в «Гудок». Печатать это донесение редакция не стала, но и положить под сукно не решилась, так что полученный материал был направлен сразу в губернскую прокуратуру «для принятия мер».

Впрочем, многие заметки рабселькоров были не такими уж безобидными - их публикация приводила к серьезным конфликтам и даже покушениям на жизнь авторов.

История одного убийства

28 марта 1924 года в селе Дымовка Ново-Одесского района Одесской губернии был убит Григорий Малиновский, которого впоследствии «назначили» селькором. Преступление имело огромный резонанс, а судебный процесс по этому делу стал полем битвы политических сил и предвестником показательных процессов 1930-х годов. Следственные органы незамедлительно начали расследование, однако отыскать убийцу по горячим следам не получилось. А через три месяца в милицию с повинной пришел родной брат убитого, Андрей Малиновский.

Дальнейшие события разворачивались в ускоренном темпе. «16 июля николаевским читателям сообщались подробности - в характерном для газеты духе криминальной хроники: “Убийство селькора «Красного Николаева». Малиновский - жертва сельских кулаков. Брат селькора - слепое орудие мести”»,- пишут историки прессы Оксана Киянская и Давид Фельдман.

Из материала следовало, что в районе началась политическая кампания. Через два дня к делу подключилась региональная печать: в одесской газете «Известия» вышла статья об убийстве селькора. А еще через день информация появилась и в центральной прессе. 22 июля «Правда» опубликовала большую статью Михаила Кольцова под заголовком «Опять убийство».

«Стремительность появления “дымовских” статей и в региональной и в центральной прессе в июле 1924 г. свидетельствует: кампания против “убийц селькора” была заранее спланирована,- указывают Киянская и Фельдман.- Очевидно, что ее организаторы исходили из резолюции “О культурной работе в деревне”, принятой на XIII съезде РКП(б) за две недели до массовой информационной кампании против убийц Малиновского: “Обнаружение элементов, вносящих в наш советский аппарат навыки царистско-крепостнического режима и мешающих укреплению союза рабочего класса и крестьянства, изгнание их из советского аппарата, публичный суд над ними являются важнейшими задачами партии и Советской власти”.

Признание Андрея Малиновского пришлось очень кстати. У Ново-Одесского прокурора Идина, конфликтовавшего с местными партийными руководителями, появлялся случай не только сквитаться с личными врагами, но и первым в СССР выполнить решение съезда, вычистить “советский аппарат” в Дымовке и организовать над “контрреволюционными элементами” публичный суд. В связи с этим и была выдумана версия селькорства Григория Малиновского, а также мести селькору со стороны дымовских властей. На “разоблачение убийц селькора” мгновенно была получена санкция сверху, скорее всего, прямо из Москвы».

Ситуацию с процессом над убийцами простого советского «селькора» решил использовать и Лев Троцкий, стремившийся заработать дополнительные очки в борьбе за ленинское наследство.

Он собирался показать, что в смерти Малиновского непосредственно повинны местные власти и сотрудники ОГПУ.

«Покушения на эту свободу печати идут главным образом из двух источников: со стороны чиновника, который не любит, когда его беспокоят, и со стороны кулака, который хочет, чтобы ему не мешали грабить,- писал Троцкий в статье “Каленым утюгом”.- Под кулаком надо понимать, конечно, не просто зажиточного крестьянина, но прежде всего частного торговца, ростовщика, прасола, скупщика и перекупщика, спекулянта, олицетворяющего капиталистическую линию развития против социалистической… Рабкоры и селькоры - это глаза и уши трудового государства. Кулацкие попытки ослепить и оглушить власть трудящихся должны и будут пресекаться со всей беспощадностью».

Судебный процесс по делу Малиновского состоялся в Николаеве с 7 по 24 октября 1924 года. Главным свидетелем обвинения на процессе проходил дымовский крестьянин Степан Добровольский. Он утверждал, что является двоюродным братом и другом убитого и также селькором газеты «Красный Николаев». Следователи напирали на то, что Малиновский делился с Добровольским планами по разоблачению кулаков.

«Впоследствии же выяснилось, что следователи поручили Добровольскому “подобрать и выставить в суде свидетелей для дачи нужных его организаторам показаний”,- пишут Оксана Киянская и Давид Фельдман.- Процесс был открытым: на нем присутствовали представители центральных, республиканских и региональных газет, жители Николаева и окрестных сел и даже случайно заехавшие в город английские моряки. Под судебные заседания отдали местный кинотеатр - зал “1-го Госкино”. Суд сопровождался вторым этапом газетной кампании: журналисты работали прежде всего в жанре судебной хроники».

Судебный процесс по делу об убийстве Малиновского сразу стал политическим, обвинение было предъявлено десяти гражданам, трое из которых были расстреляны Фото РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

На суде Андрей Малиновский рассказал, что совершить преступление его заставили местные власти, которым перешел дорогу селькор. В ходе заседания он сдал всех своих подельников: организаторами убийства, по его словам, были уполномоченный дымовской партячейки Константин Попандопуло, бывший председатель местного комитета бедноты Михаил Тулюпа и местный участковый Захар Стецун. Эти трое были расстреляны. Еще семь человек, в том числе Андрей Малиновский, получили тюремные сроки.

После суда село Дымовку переименовали в Малиновку, а селькору Малиновскому поставили памятник. На государственном уровне приняли несколько постановлений, переводящих преступления против рабселькоров в разряд террористических.

«Примите активнейшие меры к обезопасению меня»

В декабре 1924 года в Москве состоялось Всесоюзное совещание селькоров, на котором прокурор уголовно-следственной коллегии Верховного суда СССР Андрей Вышинский зачитал доклад «О правах селькора».

«Еженедельник советской юстиции» писал:

Клеймя позором участившиеся случаи убийств сельских корреспондентов, съезд приветствует решительные меры, принятые советской юстицией для наказания гнусных убийц и ограждения в дальнейшем работы селькора, как общественного обличителя в деревне.

По итогам съезда было принято несколько постановлений. Губернских прокуроров обязали сообщать в центральный отдел прокуратуры обо всех случаях убийств и избиений рабселькоров. Кроме того, была установлена ответственность за разглашение должностными лицами имен корреспондентов.

Работе с селькорами партия придавала огромное значение — на проходивших в Москве всесоюзных съездах перед ними выступали высшие руководители  Фотоархив журнала "Огонёк"

«Многие рабочие и колхозные авторы пользовались псевдонимами: “Свой”, “Знающий”, “Саша Черный”, “Наблюдающий”, “Динамит”, “Самокритик”, “Слушатель”, “Ухо”, “Зоркий”, “Подзорная труба”,- пишет историк Илья Яковлев.- Связано это было прежде всего с потребностью в самозащите».

В 1926 году Михаил Вайнштейн, рабкор журнала «Голос кожевника», в письме в редакцию объяснял тягу авторов к анонимности так: «Всякие рассуждения о том, что нужно иметь гражданское мужество подписывать заметки своим полным именем, что нужно прямо и смело говорить, указывать и писать о всех имеющихся недостатках, особенно сейчас, при “оживлении демократии”,- все эти рассуждения разлетаются как мыльный пузырь при первом соприкосновении с жизнью. Горький опыт некоторых рабкоров, очутившихся в результате своей “писательской деятельности” по “ту сторону” заводских ворот, поставил перед многими товарищами вопрос прямо: либо вовсе не пиши, либо пиши под псевдонимом. Более слабые волей, менее выдержанные и настойчивые попросту забросили “писание”, другие же из двух крупных зол выбрали меньшее - пишут под псевдонимом».

Многие селькоры и рабкоры скрывали свое настоящее имя, предпочитая звучные псевдонимы Фото Виктор Перельман

В апреле 1924 года на Дону был жестоко убит молодой селькор газеты «Красное Приазовье» Илларион Куприк. В феврале 1925 года в Армавире расправились с рабкором «Трудового пути» рабочим наточного завода Симилетовым. Летом 1925 года погибла селькор газет «Красный пахарь» и «Советский пахарь» Елизавета Зинченко. Всего c начала 1924 года по середину 1925-го в стране, по официальным данным, было убито несколько десятков рабселькоров.

«Сохранились и обращения за помощью самих авторов статей,- сообщает Илья Яковлев.- Селькор Яковлевский писал в газету “Правда”, прося защитить его от милиционера Соколова, о “злостных преступлениях” которого он сообщил в “Курскую правду”: “Несмотря на факты, Соколов до сего времени остается милиционером и продолжает свои злостные деяния. На местную власть я не надеюсь. Разве допустимо, что до сего времени не принято для расследования никаких активных мер! Редакция «Правдушка»! Я умоляю всю редколлегию, примите активнейшие меры к обезопасению меня”».

Заметки селькоров часто воспринимались односельчанами как стукачество.

Историк Анатолий Ильин упоминает такой случай: «Власти запретили опаливать свиные туши. Один гражданин опалил, а селькор Щелкунов написал про него заметку. Сельсовет прочитал и оштрафовал нарушителя на 75 рублей. Нарушитель косо посмотрел на редактора. Затем этот гражданин второй раз опалил свинью, а селькор опять написал. Материал передали в следственные органы. Нарушителю присудили 200 рублей штрафа. В другом случае ветеринар Черкасов незаконно получал деньги с колхозников за кастрацию скота. За кастрацию бычка он брал шесть рублей, а за баранчика - три. Щелкунов подсчитал, получилась сумма 280 рублей. Редактор ударил по ветеринару через стенгазету. Расследовать заметку приехали люди из района, дело дошло до прокурора, который заставил ветеринара вернуть деньги колхозникам. Щелкунов в стенгазете поднял вопрос о нарушении устава сельхозартели, поскольку колхозники имели скота больше, чем полагалось. Власти приняли меры, и 12 колхозников сдали лишний скот на ферму».

В итоге односельчане сговорились и избили селькора Щелкунова до полусмерти. И несмотря на то, что дело было резонансным, виновных установить не удалось.

Чаще всего селькоры докладывали не о трудовых свершениях односельчан, а об имеющих место безобразиях Фото РИА Новости

На заводах активных рабкоров «сливали» без угроз и расправ. Такого сотрудника постоянно «рационализировали» - перемещали с одного рабочего места на другое. В результате этого движения по ступенькам рационализации у товарища постепенно снижалась зарплата - со 180 до 50 руб., например.

«Сам он, несмотря на эти притеснения, с завода не уходит. Тогда этому партийцу предъявляется обвинение в краже. Для подтверждения кражи на квартире у него делают обыск, обнаруживают несколько килограмм имевшихся у него гвоздей, торжественно заявляют о краже перед вышестоящими организациями и увольняют,- описывал подобную ситуацию “Еженедельник советской юстиции” в декабре 1927 года.- Или администрация завода, желая избавиться от рабкора и редактора местной стенгазеты, предварительно в парторганах согласовывает принципиальный вопрос - можно ли в числе других сокращаемых уволить с работы рабкора, а потом ему заявляют, что его разрешили уволить».

«Процент подтвердившихся заметок неудержимо прет вверх…»

Часто бывало и так, что рабселькоры пользовались своим статусом, чтобы поквитаться с обидчиками. Например, селькор одного из сел Городищенского уезда Пензенской губернии Халтурцев сообщил во все учреждения, борющиеся с преследованием рабселькоров, что был избит на почве своей корреспондентской практики - ему якобы проломили голову.

В уезде заволновались. Участковый помощник прокурора немедленно инициировал расследование. Началось дознание, все органы местной власти были подняты на ноги. В результате оказалось, что Халтурцев устроил попойку с местным попом: напившись, они поругались и подрались, и в ходе схватки поп ударил Халтурцева крестом по голове. Терроризма не обнаружилось.

В Пензенской губернии завели дело о поджоге построек во дворе у селькора Косова. Но политическим оно не стало. Как выяснилось, пожар возник вследствие того, что родственники селькора в одном из помещений гнали самогон. Или, например,

бывший землевладелец селькор Томсон, заходя в пивную, требовал пива бесплатно, ссылаясь на то, что он работник прессы. После нескольких отказов селькор написал заметку о нарушениях в пивной.

В дальнейшем, попав, как бывший помещик, под выселение, Томсон жаловался, что так местные власти мстят ему за селькоровскую деятельность - добивался, чтобы его вычеркнули из списка.

Угрозы рабселькорам порой переходили в действие - только в 1924–1925 годах были убиты несколько десятков человек

Селькор Миронов организовал травлю правления кооператива в связи с тем, что не был введен в его состав. И в какой-то момент сообщил компетентным органам, что его, селькора, преследуют. По этому делу было проведено серьезное расследование, которое установило, что Миронов фактически являлся нетрудовым элементом и с целью травли правления издавал специальную стенгазету, а также использовал губернскую и центральную прессу.

В целом достоверность информации в материалах рабселькоров была очень низкой. «Процент подтвердившихся заметок неудержимо прет вверх, и - при одновременном абсолютном росте числа поступивших заметок - уже достиг 60,- отмечал “Еженедельник советской юстиции” в декабре 1929 года.- Но есть и крупный изъян в работе по расследованию разоблачений печати. Речь идет о неподтверждении ряда газетных заметок, в силу чего приходилось возбужденные по ним дела прекращать. Процент прекращенных дел этого рода, например, составлял в Рязани - 31%, Ленинграде - 23%, Вятке - 27%. Вологде - 50%. В Уральской области из общего числа 1767 возбужденных дел не подтвердились свыше 400, а 400 подтвердились лишь частично. В Орловской губернии из 630 дел не подтвердились 188, в Костромской из 185 прекращены 48, в Москве из 276 прекращены 67».

Орловская губернская прокуратура из-за того, что значительная доля дел, возбуждаемых по газетным заметкам, прекращалась за отсутствием оснований, вообще поставила под вопрос целесообразность расследования по каждой заметке, пусть она и содержит указания на признаки уголовного проступка. Возможно, размышляла прокуратура, стоит ограничиться заметками, сигнализирующими о крупном злоупотреблении, прочие же рассматривать как подсобный материал в борьбе против нарушений революционной законности.

Ответственности за недостоверность информации в опубликованной рабселькоровской заметке ни газета, ни информатор не несли.

Так что ничто не мешало писать откровенную клевету - и она охотно публиковалась. К тому же факты, сообщаемые добровольными помощниками прессы, часто были «жареными». Например, «Северная правда» в марте 1929 года поместила материал о двухсоттысячных убытках в «Костромлесе» по причине бесхозяйственности. При проверке выяснилось, что никаких убытков нет, а есть лишь недоработки в организации предприятия.

После окончания коллективизации, к середине 1930-х годов потребность центрального руководства в публичной критике властей на местах снизилась и от «народных» заметок стали отказываться в пользу материалов профессиональных журналистов. Вторая волна рабселькоровского движения пришлась на годы хрущевской оттепели, тогда заметки-сигналы с мест тоже занимали заметную долю печатной площади. Все же масштабов 1920–1930-х годов творчество масс в прессе не достигло, однако многие известные советские журналисты прошли селькоровскую школу.

Источник

Места

Комментарии

Оставить комментарий