Весна покаяния

Проза

Наступила весна.

Хотя на старом кладбище по прежнем царит безмолвие, вид из зарешёченного окна старой церквушки неуловимо изменился. Я сижу на широком подоконнике в ожидании вечерни и пытаюсь уловить отличия в пейзаже за стеклом. 

Высокие деревья сбросили оковы инея и снега. Лишь широкие сосновые лапы клонятся вниз под грузными белыми  клочьями. Старые липы и толстоствольные берёзы ещё не подают признаков жизни, но чувствуется в них звенящее напряжение. Стоит прислушаться, и можно уловить, как от глубинных  корней невидимым потоком поднимаются соки земли к тонким веточкам, замершим в безветренном сизом небе.

Сгущаются сумерки. В храме воцаряется полумрак, который едва разгоняют огоньки лампад у старых икон. С них сосредоточенно смотрят строгие лики. Начинается Великий Пост.

В притворе гулко бухает входная дверь. Потом ещё и ещё раз, и по крашеным в жёлтое и зелёное железным плитам стучат мелкие шаги. Тишина наполняется эхом осторожных звуков. Старушки поправляют темные платки, шепчут молитвы, прикладываются к образам. Прихожане занимают свои привычные места у икон любимых святых. Хрустя пакетами, достают плетёные коврики и расстилают их на чугунном полу, чтобы не застудить суставы, стоя на коленях.  Две прислужницы в чёрном молча раскатывают от стены к стене узкие полосатые  дорожки. Они для тех, у кого нет своего коврика.

Свечница начинает поправлять лампадки и затеплять свечки. Храм наполняется золотистым сиянием. Я соскальзываю с подоконника и принимаюсь раскладывать в правильном порядке толстые богослужебные книги. На аналой с витыми ножками стопочкой укладываю ноты.

С противоположного клироса доносится шуршание – старенькая монахиня Ксения тоже готовится к вечерне. Один за другим на клирос подтягиваются певчие, принося с собой свежие ароматы весны. Не все ещё настроились на серьёзный лад. Шебутной студенческий люд шёпотом делится последними новостями и обменивается дружескими шуточками.

Шелестя широкой рясой,  в алтарь спешит батюшка. Мимоходом  отец Михаил одаривает разношёрстный хор общим благословением. Следом, осеняя лоб крестным знамением, юный алтарник тащит  тяжёлое, серебром по чёрному расшитое облачение, с трудом протискиваясь в узкие дверцы. 

Я ударяю по пальцам камертоном и вслушиваюсь в его тонко вибрирующее «ля». Певчие выстраиваются в два ряда – сопрано впереди, басы взбираются на лавку позади, по очереди откашливаются, притихают и превращаются в слух. Я волнуюсь каждый раз, когда стою перед ними, вижу их сосредоточенные лица и внимательные глаза, следящие за каждым взмахом моих рук. 

Открываются золочёные Царские врата, храм замирает. В полной тишине слышно, как позвякивает кадило, и потрескивают горящие свечи. Церковь заполняется  терпким запахом ладана. Священник начинает зычно читать молитвы.

«Господи, помилуй!» - вторит наш студенческий хор. «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!» - подхватывает старческими надтреснутыми голосами второй клирос.

Отец Михаил в сопровождении дьякона выходит на середину храма. Алтарник быстро ставит перед ним аналой и кладёт на него толстую раскрытую книгу. 

«Откуда начну плакати окаянного моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?» - разносятся под куполом проникновенные слова Великого канона Андрея Критского.

«Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» - по очереди поют хоры. 

По храму проносится тихая волна – прихожане в едином порыве падают на колени и творят земные поклоны. Бабушки тяжело поднимаются, придерживая друг друга, и снова опускаются, утыкая лбы в прохладный пол. На клиросе тесно, поэтому мы выходим на земные поклоны лишь, когда батюшка произносит пронзающую душу молитву Ефрема Сирина. 

Клирос замолкает на время. Лишь слышится шорох одежд и сосредоточенный шёпот нескольких десятков уст: «Боже, очисти мя, грешнаго». Крестное знамение. Поклон. «Боже, очисти мя, грешнаго». Крестное знамение. Поклон. 

Певчие  гуськом возвращаются на свои места. Я быстро переворачиваю нотные страницы, снова меняю местами тяжёлые тома миней и служебников, ударяю камертоном и ловлю звук кончиками пальцев. «Ля, фа, ре!» - взмахом руки передаю хору нужный тон.

«Душе моя, душе моя, востани, что спиши?» - летит над склонёнными головами, согбенными спинам, мерцающими подсвечниками древнее великопостное песнопение. Впереди – сорок дней воздержания. Сорок дней покаяния. Сорок дней обновления. 

Нехотя тает снег под тёплым мартовским солнцем. Медленно просыпается душа, погребенная под толстым слоем мирской суеты. Усердно молятся в храмах сухонькие старушки, поминая всех своих родственников, ныне живущих и почивших. Тихо звенит над ухом камертон и вздымаются в трепетном полёте тонкие руки регента. В храме продолжается служба.

 

Комментарии

Оставить комментарий